http://home.uic.tula.ru/~yi090853/

И. Н. Юркин
Тульский Государственный Университет
e-mail: yi090853@uic.tula.ru

Глава 3

НЕСКУЧНЫЙ СОЗДАТЕЛЬ НЕСКУЧНОГО

(Прокофий Акинфиевич Демидов, 1710-1786)


 

Лицо и маска, миф и реальность. - Биографическая справка. - Филантропическая деятельность. - Сфера научных и технических интересов, образование, уровень специальных знаний. - Наука. Исследовательская работа в области биологических наук. - Сочинения. - Ботанические сады. Собирание других научных коллекций. - Организация и финансирование научной деятельности. Вклад в развитие научного образования. - Контакты с учеными и научными обществами - Оценка деятельности современниками и потомками.

 

Образ Прокофия Демидова в сознании современников и потомков (последних, в особенности) складывался не столько из фактов биографии, сколько из заменявших ее анекдотов. Число последних обширно, один занятней другого. "Известным и славным проказой" называл "Проньку Демидова" в записках А.Т. Болотов [39а, с. 680], выразивший в такой характеристике мнение если не всех своих современников, то многих. Маска разбрасывающего золото шута прочно приросла к утвердившемуся в глазах общества образу Прокофия еще при жизни. Исправно служит она и сегодня, что, в общем, вполне понятно, если учесть, откуда широкий читатель черпает сведения о представителях рода Демидовых (1).

Колоритные исторические анекдоты плотной пеленой заслоняют многообразие черт личности Прокофия Демидова, личности, подчеркнуто "нелинейной", живописной. Впрочем, отвергать их, что называется, "с порога" едва ли оправдано - рождены они не на пустом месте. Подобные рассказы - продукт рецепции и художественной переработки реальной истории поглощающим ее фольклорным сознанием, продукт процесса объективного и подчиняющегося определенным законам. Очень верно в сходном случае высказался Н.С. Лесков, высоко ценивший подобные тексты. Вспоминая об орловском епископе Смарагде Крижановском, он заметил, что "если ходящие о его распрях с губернатором анекдоты не всегда фактически верны, то все они в самом сочинении своем верно изображают характер ссорившихся ... и общественное о них представление" [52, с. 193]. Учтем и то,

стр.67

 

что "чудачество" как форма социального поведения - сложный социокультурный феномен, образующийся на стыке индивидуальных предрасположенностей личности и поведенческих эталонов данной эпохи. С должным вниманием рассмотренное, немало интересного способно оно рассказать и о человеке, вместившем в себя свое время, и о времени, наполненном индивидуумами и их общностями.

 

Старший сын Акинфия Демидова Прокофий (№ 7 по родословной росписи Е.И. Красновой) родился 8 июля 1710 г. в Сибири [157, с. 9].

Детство и юность он провел на Урале. С 1729 по 1738 г. вместе с братом Григорием жил преимущественно в вотчинном демидовском селе Красном под Соликамском. Вероятно, время от времени он выезжал оттуда: так документы второй половины 1735 г. упоминают о его длительном, в течение нескольких месяцев, пребывании в Туле [266, с. 132]. С переходом соликамской вотчины к Григорию Прокофий покинул Урал окончательно и вплоть до 1748 г. жил в Туле [139, с. 97].

О полученных им воспитании и образовании сведений немного. "Воспитание мое сибирское", говорил Прокофий [142, c. 103], но выразительную лаконичность подобных формул оценить можно лишь при наличии обильного фактического материала, а его то и нет. Культурные навыки и знания, преподанные Прокофию, были, кажется, весьма разнообразны - от знаний технических, нужных для управления производством, до умения "на рапирах биться" (что этому он "помоложе учился", Прокофий не забыл и 70-летним стариком [56, № 21]). Не все науки он усвоил успешно. Подкупающие свободой слога письма П.А. одновременно подтверждают справедливость его признания в неумении "гладко ответствовать" [56, № 4]. Да и во многом другом результат такое воспитание дало, по-видимому, отличный от ожидавшегося. Формирование некоторых свойств своего характера, например упрямства, Прокофий прямо относил на счет недостаточного воспитания [56, № 10].

Отношения с отцом складывались непросто. Акинфий видел в детях не только наследников, но и продолжателей дела. Прокофий, хотя некоторое участие в управлении обширным промышленном хозяйством принимал и даже время от времени выступал с разного рода по этой части инициативами, не был для отца надежной опорой. По-видимому, по мере взросления он вел себя все более самостоятельно и все менее удовлетворял представлениям Акинфия о том, каким должен быть его преемник. Незадолго до смерти отца конфликт разгорелся с особенной силой.

стр.68

 

Нарушив данную ему инструкцию, Прокофий, вместо того, чтобы "править заводскую экономию", уехал в деревню, а потом, даже не уведомив отца - в Петербург. Исчерпав собственные меры воздействия, уставший от борьбы с сыном заводчик обратился к кабинет-секретарю И.А. Черкасову, прося того "выслать" Прокофия с женой на Сибирские заводы [204, с. 87].

Реакцией со стороны Акинфия на все нараставшие подобные разногласия явилось составленное им завещание. В литературе можно встретить утверждение, что за увлечение Прокофия и Григория ботаникой и садами отец лишил их наследства, завещав все младшему сыну Никите [146, с. 151-153]. Утверждение это ошибочно: ущемление, которому Акинфий намеревался подвергнуть старших сыновей, касалось только недвижимого имения, а в нем - лишь промышленной его компоненты. Сыграла ли решающую роль именно ботаника вкупе со своевольным поведением сыновей и отсутствием у них отчетливо выраженного интереса к занятиям промышленным предпринимательством, или Акинфий не мог смириться с предстоящим распадом десятилетиями создававшегося хозяйства - судить трудно. Но фактом остается, что старшему сыну, в отличие от двух других, Акинфий не собирался оставлять вообще никакой промышленной собственности: только две вотчины, дом в Москве и 50 тысяч деньгами [204, с. 86] (сумму, заметим, немалую - достаточную, чтобы купить не один завод).

Но спустя некоторое время после смерти отца Прокофий и Григорий опротестовали его завещание и длительное время (пока продолжался раздел наследства), вместе с Никитой считались совладельцами оставленных заводов. По итогам раздела, длившегося более десяти лет (вступление в "особые" владения произошло только 1 мая 1758 г.) Прокофий получил из наследства Невьянскую часть. Она включала пять уральских железных заводов (Бынговский, Шуралинский, Верхнетагильский, Шайтанский и старейший демидовский на Урале - Невьянский), а также заводы в Нижегородском уезде - Нижнечугунский, Верхнечугунский и Корельский молотовые. Кроме того, он получил шесть домов: один каменный в Москве и пять деревянных - в Казани, Чебоксарах, Ярославле, Кунгуре и Тюмени [144, с. 238,239].

Раздел имущества завершил длительный период напряжения в отношениях между братьями. Следует отметить, что непоследнюю роль в трудностях, которых между ними подчас возникали, играл и характер ("ндрав") Прокофия. Любопытный отзыв о нем находим в письме Григория Акинфиевича младшему брату от 1 октября 1758 г. (2) Сообщив, что по вопросу, о котором писал к нему Никита, он с братом (подразумевается Прокофий) еще не виделся, но предположив, что тот, по его мнению,

стр.69

 

на некие предложения не согласится, он замечает: "однако ж угадать не могу, может быть, что доброй стих на него и придет" [18, л. 2]. "Добрый стих" был нередким гостем Прокофия. Но сколько еще "стихов" приходило к нему! В живописном их сочетании и рождалось поведение, оставившее по себе веселившие современников и потомков исторические анекдоты.

В 1750 г. П.А. Демидов переселился в старую столицу [139, с. 97]. Если в известных нам его письмах за 1763, 1764, 1773, 1775, 1779-1780, 1783-1785 годы указано место написания, то только одно - Москва [43; 56]. За долгие годы Прокофий привык к этому городу, "вжился" в него. Уже в 1750 г. он вел в своей московской усадьбе какое-то строительство (3). А около 1756 г. на окраине города, на высоком берегу Москвы-реки заложил новый удобный вместительный дом и замечательный сад [206, с. XV], созданием которого вписал свое имя в историю отечественной ботаники. Архитектор этого сохранившегося здания (сейчас в нем расположен Президиум Академии наук) неизвестен; с разной степенью вероятности называют имена крепостного строителя Ситникова, архитекторов Иехта (или Иеста) и В. Яковлева [77, с. 97,100,102]. В основном на Москву и москвичей была направлена широко развернувшаяся в эти годы его филантропическая деятельность. Перемене мест, вероятно, чем дальше, тем больше мешали и с возрастом пришедшие к Прокофию болезни.

В Петербург, где у него был небольшой дом на Миллионной улице [159, с. 57], он отлучался все реже, но все-таки отлучался. Об одной такой поездке Прокофий упомянул в письме (уже из Москвы) к зятю М.И. Хозикову от 28 марта 1779 г. [56, № 7]. Возможно, именно к ней относится известие Е.П. Карновича (со слов Кастера) об устроенном им в 1778 г. в Петербурге народном празднике, неумеренное винопитие на котором стало причиной смерти более 500 человек [224, с. 611; 140, с. 204].

Нам неизвестно, когда Прокофий в первый раз женился, избрав в спутницы дочь тульского купца Антипа Герасимовича Постухова Матрену (племянницу Анастасии Герасимовны Постуховой, жены Н.Н. Демидова). Родив ему сыновей Акакия, Льва, Аммоса, Степана (умер во младенчестве) и дочь Анну, она умерла в 1764 г. [266, с. 132,175; 157, с. 9].

После завершения раздела отцовского наследства Прокофий продолжал управлять (через приказчиков) заводами около десятилетия. К этому времени интерес к подобной деятельности, и прежде не слишком сильный, угас у него совершенно: за все эти годы он ни разу свои мануфактуры не посетил. (Впрочем, в 1763-1764 гг. там находились сыновья Акакий и Лев - послан-

стр.70

 

ные на уральские заводы учиться, они принимали участие и в управлении производством [43].) Занимаясь строительством единственного предприятия - Верхнейвинского завода, Прокофий потратил на него 22,5 тыс. рублей, но пустить так и не сумел. В конце концов он оставил малоуспешные опыты в сфере промышленного предпринимательства и в два приема "стряхнул прах", напоминавший об источнике родового богатства. Прокофий продал заводы: сначала, в 1769 г., уральские Савве Яковлеву (завершившему строительство Верхнейвинского завода), позднее, в 1772 г., бездействовавшие нижегородские тульскому купцу Лариону Лугинину [204, с. 89].

П.А. Демидов ездил за границу, причем, возможно, не один раз (4). Он посетил Германию (Саксонию), Голландию, Англию.

Уже в пожилом возрасте он совершил путешествие в Голландию. Встречающаяся в литературе датировка этой поездки - 70-е годы [139, с. 98], учитывая возраст Прокофия, может вызвать сомнения. Но она, по-видимому, верна. Подтвердить и уточнить ее позволяет послание П.А. Демидова М.И. Хозикову от 14 февраля 1773 г. В нем сообщается о растениях, "поморенных" московскими садовниками в отсутствии хозяина, и о полученном (судя по контексту - недавно) из Голландии письме, в котором обсуждается поведение там Демидова [56, № 1]. Перед нами явные отголоски недавней поездки автора за границу - вояжа, который на основании этих данных следует отнести к началу 1770-х гг. Возможно, именно с ним связан составленный Демидовым "План коммерческой конторы", отправленный Демидовым Екатерине II из Амстердама в 1770 г. и опубликованный в 1883 г. в "Русской старине" [207а, с. 24].

Судя по упомянутому письму 1773 г., будучи за границей, Прокофий подтвердил уже закрепившуюся за ним репутацию чудака. В Голландии, например, он демонстративно передвигался пешком или на извозчике "в посмеяние" (так, во всяком случае, поняли его местные жители) "тем, у которых недостаточны карманы, а ездят в каретах". Демидов добавляет: за то, что он во время путешествия "по-галански скупо жил, ... они радуются и не вытерпели за оное меня похвалить" [56, № 1] (5). Поездка оставила по себе долгую память: в своих письмах последующего времени он долго будет вспоминать разные мелочи, связанные с ней, например, как будучи в Лондоне пил чай - "очень хорош, только духу нет" [56, № 22].

"Что желаешь мне так быть здоровому, как ты, того-то нельзя: у меня уж песочек сыпется" - писал престарелый Демидов М.И. Хозикову 3 августа 1783 г. [56, № 32]. В письмах упоминания о подагре, мучившей старика так, что по временам он не мог пе-

стр.71

 

редвигаться, встречаются начиная с 1773 года, а потом повторяются снова и снова [56, № 1,22,23,24 и др.]. Подступающая дряхлость не помешала ему, однако, в 1784 году, 30 июня (6), вступить во второй брак. Избранницей оказалось некая Татьяна Васильевна Семенова, бывшая на 37 лет моложе жениха и уже родившая ему к этому времени дочерей Анастасию, Марию и еще одну Анастасию [157, с. 9; 266, с. 132].

На скромной процедуре венчания из родственников присутствовал только младший брат Никита. Отношения между ними к этому времени давно уже были вполне дружескими - вплоть до предоставления взаимных денежных ссуд (7).

П.А. Демидов умер на 77 году жизни 1-го, по другим данным 4-го, ноября 1786 г. [157, с. 9; 61, с. 148]. Похоронен в Москве, в Донском монастыре; могила его с красивым надгробием сохранилась.

Потомки его по мужской линии ничем выдающимся не прославились. Хотя сыновья, пожив и поучившись и на заводах и за границей [257, с. 26], должны были получить разностороннее образование, на пользу им оно, кажется, особенно не пошло: наполовину позабыв в Гамбурге русскую речь [216, с. 43], реализоваться как личности по возвращении они не смогли. Может быть сыграло роль то, что слишком сильной и яркой личностью был их отец - в его присутствии трудно было сохранить и развить собственную индивидуальность.

 

Посвящая Екатерине II составленный им и незадолго до смерти изданный ботанический каталог, П.А. Демидов перечислил, чем именно, по его мнению, ее наполненная мудростью и человеколюбием деятельность "оживляют" подданных, создавая в их глазах образ "истинной своего отечества матери". Это "премудрыя" установления, новоучрежденные училища, свобода торгов, вольностей и распространение коммерции, наконец, "возвышение" наук и художеств [67, с. IV].

Приведенный перечень интересен тем, что устами непосредственного свидетеля перечисляет составные части позитивного образа не только императрицы, но и ее царствования, черты, не выдуманные историками задним числом, а, как видим, ощущавшиеся современниками как значимая реальность. Но интересен он и для характеристики Демидова. Последний из множества достижений, которые перед подданными могла ставить себе в заслугу Екатерина II, выбрал не расширившие империю военные победы и не успехи на дипломатическом поприще. Он выбрал то, что выбрал: прогресс в развитии коммерции, образования, наук и художеств.

стр.72

 

И перечислил все это в сочинении, изданном, заметим, в год смерти, что позволяет отнестись к его словам как к итоговой оценке.

В качестве заслуг императрицы Прокофий назвал то, что было небезразлично в первую очередь ему лично, те сферы жизни общества, состояние которых его волновало, ту деятельность, в которой с немалой энергией, часто не оглядываясь на расходы, он принимал непосредственное участие. И очень важно, что общим знаменателем, объединявшим достижение в них прогресса, являлись, в его представлении, мудрость и человеколюбие.

В одном из посланных на уральские заводы сыновьям Акакию и Льву писем (от 5 января 1763 года) в ответ на сообщение, что работные люди, глядя на соседних приписных крестьян, отказываются трудиться, Прокофий писал: "хоша они совсем работать не станут, в том их не принуждать и в канцелярии просить на них не велеть". Прокофий надеется, что ослушников образумит сама жизнь: "как они проживутся, тогда работать охотно станут" [43, с. 2230]. Столь либеральные декларации на фоне жестокости, к которой, смиряя и подчиняя горнозаводское население, подчас прибегали некоторые Демидовы (8), может показаться лицемерием. Но, полагаем, что в данном случае автор письма был искренен. Его филантропическая деятельность - наглядное этому доказательство.

Прокофий Акинфиевич Демидов - едва ли не наиболее щедрый из Демидовых, занимавшихся благотворительностью. Согласно "Перечню пожертвований, сделанных родом Демидовых государству и общественным учреждениям", составленному в 1841 г. по просьбе его внучатого племянника Анатолия Николаевича, Прокофий является абсолютным лидером в роде Демидовых по общей сумме пожертвованного [258, с. 266]. Не беремся, впрочем, утверждать, что это лидерство сохранилось за ним навсегда - Демидовы продолжали заниматься активной филантропической деятельностью и после составления этого документа.

Согласно перечню 1841 года, наиболее значительными благотворительными акциями П.А. были следующие: пожертвование московскому Воспитательному дому суммы в 1 млн. 107 тыс. руб. серебром (3 млн. 874 тыс. на ассигнации по курсу на год составления документа), часть из которых предназначалась на устройство при доме Коммерческого училища для купеческих детей; дополнительный дар Коммерческому училищу 250 тыс. руб. асс.; передача суммы в 20 тыс. рублей серебром (70 тыс. на ассигнации) на основание госпиталя для бедных роже-

стр.73

 

ниц при петербургском Воспитательном доме; пожертвование главному училищу Москвы 5 тыс. руб. сер. Перечисленное плюс пожертвования в адрес Московского университета (о них будет сказано ниже) составили в общей сложности 4 млн. 282 тыс. рублей ассигнациями [258, с. 266]. В Перечне отмечен также подаренный Москве ботанический сад, но это упоминание недостаточно отчетливо (отсутствуют год и сведения о стоимости дара) и требует уточнения.

Обратим внимание на то, что средства, пожертвованные П.А. Демидовым одному только московскому Воспитательному дому, заметно превышали сумму, вырученную им от продажи всех своих уральских заводов вместе с имевшейся на них готовой продукцией: по данным [204, с. 89] С. Яковлев заплатил за них всего 800 тысяч рублей.

Императрица оценила благородные поступки дарителя: после учреждения в 1772 г. Коммерческого училища П.А. Демидов, не имевший раньше чинов, был сразу пожалован чином статского советника [258, с. 273]. Позднее он был произведен в действительные статские советники.

Самая масштабная и дорогостоящая из благотворительных акций, в которых участвовал П.А. - создание Воспитательного дома для "приносных" (незаконнорожденных) детей в Москве. Он был учрежден на основании манифеста Екатерины II от 1 сентября 1763 г. (обратим внимание: в год, которым датировано цитированное письмо Прокофия о непокорных работных людях) на средства жертвователей, первыми среди которых стали сама императрица (внесшая 100 тыс. рублей), наследник престола Павел Петрович, Дени Дидро, Е.Р. Дашкова и П.А. Демидов, причем последний был самым крупным вкладчиком [258, с. 273; 98, с. 11]. Лишь в небольшой по сравнению с жертвователями степени в создании дома участвовало государство. Так, в 1765 г., в период, когда директором (главным надзирателем) дома служил Г.Ф. Миллер, на его строительство были отданы белый камень и железо, оставшиеся от недостроенных Петром III палат в казенном селе Люберицы (Люберцы, Новое Преображенское) [188, с. 227,430]. Одним из источников постоянных доходов Воспитательного дома стали образованные в 1772 г. по инициативе П.А. Демидова две казны - Ссудная и Сохранная - банковские учреждения, занимавшиеся коммерческим кредитованием под залог движимого и недвижимого имущества [98, с. 16].

 

Кроме благотворительности (о которой кратко сказали выше), кроме чудачеств (рассказы о которых опускаем), жизнь

стр.74

 

Прокофия сопровождал устойчивый интерес к некоторым естественным наукам, прежде всего к наукам биологическим: ботанике, отчасти к энтомологии. Этот интерес он удовлетворял с достойным Демидовых размахом - благо, материальные возможности для этого имел широкие. Так возникали ботанические сады и связанные с ними ученые сочинения самого Демидова и профессиональных ученых.

Сразу заметим, что посвященная садам деятельность Демидова не сводилась в его сознании к чистому коллекционерству (хотя и это чувство было знакомо ему хорошо). Она включались в более сложные когнитивные и аксиологические контексты, затрагивала его представления о мироустройстве. Познание многообразия ботанических видов (а именно систематикой и отчасти морфологией растений Демидов прежде всего и интересовался) было для него путем, который, "восхищая разум", наглядно и с почти чувственной остротой демонстрировал ему бесконечность мудрости создателя. Об этом он прямо пишет, объясняя причины, подвигнувшие его к составлению нового каталога растениям своего Московского сада: тот создавался "из любопытства моего, ... в одном том намерении, чтоб возбудить удивление о премудрости и величестве Божием" [67, с. VI].

К сожалению, в нашем распоряжении отсутствуют сведения об образовании, которое получил П.А. Скорее всего оно было домашним, едва ли глубоким и всесторонним. Предполагать это позволяет тот факт, что долгие годы, пока был жив отец, Прокофий провел преимущественно в провинции - на Урале, в Соликамске, Туле. Опыт в сфере садоводства он приобретал, по-видимому, из общения с практиками, соответствующие знания - из литературы, из переписки и общения с другими любителями и профессиональными учеными. Ниже мы специально остановимся на вопросе образования, пока же лишь отметим, что и в отсутствии "регулярных" его форм в то время еще могли формироваться разносторонне образованные люди. В качестве иллюстрации сошлемся на А.Т. Болотова, пример которого в данном случае особенно ценен тем, что как ученый наиболее впечатляющих успехов он добился в области именно биологических наук.

Освоение технических знаний и опыта осуществлялось сходным образом. Именно в такой, внешкольной форме получали их все представители первых поколений рода Демидовых. И, как мы уже убедились, накопленный предшественниками опыт осваивали достаточно успешно, чтобы и поддерживать производство и, во многих случаях, эффективно его развивать.

Но в сравнении с техникой интерес к науке был у Прокофия, безусловно, более выраженным. С техникой отношения у него складывались сложнее, поскольку основывались не на чистом интересе: были эмоционально окрашенными из-за конфликтов с властным отцом, долгие годы старавшимся перекроить

стр.75

 

Прокофия по своей мерке. Это не удалось; больше того, напрочь испортило отношение сына к главному делу отца.

В отличие от техники, интерес к науке был у Прокофия вполне самостоятельным. Будучи подчеркнуто неутилитарным, он, вероятно, еще и противостоял "полезным" занятиям, навязывавшимся отцом. Именно в научную и околонаучную сферы ушла у Прокофия значительная часть демидовской энергии и настойчивости, природных дарований. Для поколения, к которому он принадлежал, именно этот интерес во многом и определил вектор акцентуированности его личности - явления, столь характерного для этой фамилии.

Строптивый сын родного отца, в выборе наук, в наибольшей степени увлекавших душу, сердце и внимание, Прокофий был вполне послушным сыном века.  Из всех наук наибольшее влечение Прокофий Демидов испытывал к ботанике. Все три сына Акинфия Демидова в большей или меньшей степени отдали дань увлечению ею и немало сил и средств потратили на создание ботанических садов. Для Прокофия этот интерес оказался и наиболее сильным и самым длительным. Больше того, именно образ любителя, знатока и испытателя живой природы был, похоже, основным из тех, в которых он хотел предстать перед современниками.

 

Об этом свидетельствуют сохранившиеся до наших дней портреты Прокофия (9). Заметим, что появиться они могли только как заказные, а значит, неизбежно должны отражать присущее заказчику представление о себе и своем достойном публичной презентации идеале. На сохранившихся портретах он изображен в окружении предметов, связанных с царством Флоры. Горшок с цветущим растением в руке видим на его портрете из Липецкого музея (10). Богатые и разнообразные флористические контексты присущи известному портрету кисти Д.Г. Левицкого, хранящемуся в Третьяковской галерее. П.А. Демидов изображен на нем в домашней одежде, в колпаке, с большой лейкой в руке на фоне какого-то парка или сада на заднем плане (11). Во всем его облике то "чувство прислоненности садовника к ландшафту и к архитектуре", которое, размышляя о натуралистах XVIII века, тонко подметил О.Э. Мандельштам [286, с. 125].

В текстах, вышедших из-под пера Прокофия, нередки пассажи, отражающие его личное отношение к растениям и ботанике. Уже цитировалось предисловие к составленному им каталогу Московского сада, в котором автор с восторгом пишет об

стр.76

 

удивительном свойстве ботаники "возбудить удивление о премудрости и величестве Божием". Здесь же - выразительный пассаж о богатстве мироздания, открывающемся при изучении растений с использованием приборов: "Сотворение его толико хитро, что человеческаго разума не достает к открытию всего. Ежели, например, делать наблюдение чрез микроскоп собранных некоторых семян, хранимых в продолговатых скляночках с одного конца на другой, то скрываются в них столь чудныя подобия, иногда похожия на насекомыя или на иныя одушевленныя вещи, иногда кажутся в совершенном виде съедомых плодов, так что разность их восхищает разум" [67, с. VI,VIII].

Восторг Демидова перед картинами, открывающимися взгляду в окуляре микроскопа, перекликается со стихами М.В. Ломоносова:

Но в нынешних веках нам микроскоп открыл

Что бог в невидимых животных сотворил! ...

Не меньше, нежели в пучине тяжкий кит,

Нас малый червь частей сложением дивит [285, с. 519].

Формирование интереса П.А. Демидова к живой природе относится, по-видимому, еще к отроческому возрасту: первые известные нам сведения об увлечении садоводством принадлежат соликамскому этапу его биографии. Далее эти свидетельства сопровождают его жизнь вплоть до ее окончания практически непрерывно.

"Потому что у меня к тому охота", объясняет Прокофий посылку им в 1764 г. цветочных семян своим сыновьям на уральские заводы и не без гордости сообщает, что у него "собрано много плантов, которое для вашего ж увеселения впред служить может" [43, с. 2233]. Восхитив разум, наука, как видим, еще и увеселяет его душу. "У меня только и радости. Как жадный, веселюсь на растения", - признается он в письме М.И. Хозикову от 25 мая 1780 г. [56, № 25].

стр.77

 

Изучение растительного мира земли невозможно без экспедиций. Но вклад в такие отрасли ботаники, как систематика, морфология и даже география растений можно внести и не трогаясь с места. Систематически работать с растениями разных континентов позволяет ботанический сад. Помимо прочего, он дает возможность изучить полный цикл развития растения, что для вечно спешащего путешественника, как правило, невозможно. Экспедиционные и стационарные исследования не противостоят друг другу - напротив, друг друга дополняют. П.С. Паллас, как и многие русские ботаники XVIII века, их совмещал: собирал растения в поездках и одновременно, работал в ботанических садах. Прокофий Акинфиевич Демидов пошел другим путем: сам в экспедиции не ездил, направив основные усилия на создание ботанических садов и организацию научной работы именно в них.

Рассказ об истории садов и собранных в них ботанических богатствах еще предстоит. Пока лишь отметим, что в них были достигнуты впечатлявшие специалистов результаты в части получения необычно крупных экземпляров ряда малорослых деревьев, на основании чего в позднейшей литературе высказано вполне обоснованное предположение о проводившейся в них селекционной работе [173, с. 46]. Здесь, кроме того, велись успешные исследования в области семеноводства, в частности, по совершенствования агротехнологии выращивания из семян.

К сожалению, говоря об этих работах, мы чаще всего не можем уверенно разделить в них вклад Демидова и работавших у него садовников. Вполне очевидно, однако, что именно П.А. Демидов был сердцем той гигантской как рутинной, так и творческой деятельности, которая осуществлялась в его садах и на его средства. О том, что работа в Московском саду "происходит под присмотром самого почтеннейшаго Господина сего сада", прямо пишет П.С. Паллас [206, с. XXIII]. Привлечение к ней других лиц естественно и неизбежно - решение подобных весьма трудоемких задач невозможно без участия большого числа работников разных профессий и квалификации.

 

Материал исследований, проводившихся в садах П.А. Демидова (прежде всего Московском), нашел отражение в трудах, под которыми стоит его подпись. Некоторые из них, например, сочинение "О пчелах" содержит прямые упоминания о личном участии автора в экспериментах: "сам своими руками вышеписанную пробу делал", говорит он, например, об опытах, посвященных изучению влияния на роение оставленного в улье меда [68].

стр.78

 

От Прокофия Демидова дошло несколько небольших сочинений, относящихся к научной или, точнее, к "научно-практической" прозе.

Самая ранняя из этих работ - трактат "О пчелах" (1765), напечатанный столетие с лишним после создания, в 1873 г., в журнале "Русский архив" [68], к издателю которого, П.И. Бартеневу, он поступил от Платона Александровича Демидова (1840-1892), праправнука Прокофия по линии, идущей от его сына Льва [82, с. 2213]. Создание трактата связывается с намерением завести пасеку при московском Воспитательном доме. Он выполнял, таким образом, роль своего рода инструкции - подобно инструкции по уходу за коровами и учету молока, сочиненной Прокофием для существовавшего при доме скотного двора [207а, с. 24].

Отметим, что 2-я половина XVIII века - время расширяющегося распространения пчеловодства по всей центральной территории России, в особенности - по лесостепным ее районам, где оно выступало преимущественно в качестве дополнения к хлебопашеству [223, с. 295]. Интерес к нему возрастает и среди ученых, особенно у занимающихся прикладными исследованиями.

Примером может служить А.Т. Болотов, не раз в своих сочинениях касавшийся пчел и пчелиных заводов. Им посвящен особый пункт в работе "Описание свойства и доброты земель Каширского уезда и прочих до сего уезда касающихся обстоятельств...", опубликованной в Трудах Вольного экономического общества в 1766 г. Это ответ на вопрос: "Много ли разводят пчел, у всякого ли мужика они есть, какие ульи, не убивают ли пчел и не можно ли завесть их у всех мужиков?" [91, с. 32]. О пчелиных заводах упоминается и в другой работе - в "Наказе управителю или приказчику, каким образом ему править деревнями в небытность своего господина", четыре года спустя опубликованной там же. В разделе "О прочих источниках доходов, кои не во всех местах бывают" имеется посвященный пчеловодству особый параграф [91, с. 69]. Оба фрагмента невелики по объему.

Упоминание о Болотове обусловлено не столько его научным вкладом в пчеловодство (последний скромен), сколько достаточно показательным интересом к теме. Материал по пчеловодству в последней четверти XVIII века включается в различные оригинальные и переводные справочные издания по сельскому хозяйству. В качестве примера укажем на два: Описание скотов и птиц домашних также и пчел с изображением их свойств и способностей, с прибавлением историй служащих к увеселению читателей. СПб.: Тип-я Артилл. и инж. кад. корпуса, 1777. 81 с.; Осипов Н.П. Карманная книга сельскаго и домашняго хозяйства; содержащая в себе: I. Економический календарь, или ... наста-

стр.79

 

вление ... в разсуждении хлебопашества, садовничества, коноводства, скотоводства, пчеловодства... Собрана из разных иностранных и российских економических записок и сочинений. СПб.: Имп. тип-я, 1791. XXXVIII, 336 с.

Существовали и специальные издания по пчеловодству, например: Уайлдмэн Даниэль. Руководство к содержанию пчел во все времяна года, как в садах с пользою, так и с удовольствием в комнате, без всякаго от них безпокойства. Выписано из аглинскаго подлинника... СПб, Тип-я Горнаго училища, 1788. IV, 73 с.; Календарь для любителей пчеловодства, или Опытное наставление, служащее к содержанию пчел, расположенное на каждый месяц в году. А с нем. на российск. пер. ... М. Терновским. М.: Сенатск. тип-я, у В. Окорокова, 1793. 277 с.

Книга Уайлдмена примечательна включением в нее материала, адаптирующего издание к российскому пользователю: как отмечено на титульном листе (что тоже показательно), к английской основе приобщено примечание, "каким образом и в северных странах употреблять средство сие".

Подобно названным изданиям демидовский трактат (датированный январем 1765 года) также носит подчеркнуто прикладной характер. Прокофию 55 лет, за плечами - значительный опыт практической работы в растениеводстве, позади Соликамский и Тульский ботанические сады; уже создан и сад Московский. Накоплен, оказывается, основательный багаж и в области пчеловодства. Этот опыт и перенесен на страницы трактата.

Одна из загадок этого сочинения - имя лица, которому оно адресовано. Если на автора прямо указывает стоящая в конце публикации подпись ("Прокофий Демидов"), то адресат не назван. О его существовании позволяют заключить некоторые присутствующие в тексте обороты. Автор несколько раз обращается к собеседнику, призывает его: "матку не лови", учит: "у старого улья открой нижнюю и верхнюю колодку и дымом всех пчел выгони" и т.д. Конечно, повелительное наклонение глагола может и не подразумевать конкретного лица. Но в одном месте текста ситуация отчетливо индивидуализирована и персонифицирована. Утверждая, что для лучшего роения надо оставлять в ульях больше меда, автор сообщает о собственных пробах, сделанных им в "голодных местах и бессильными пчелами", что не помешало ему добиться положительного результата. "А <в> ваших изобильных местах с прикладываем меда можно по 4 (роя - И.Ю.) или больше получить", замечает он и делает вывод: "ваш обычай (то есть привычную практику. - И.Ю.) надобно переменять". В данном случае вполне очевидно, что Демидов обращается ко вполне конкретному слушателю, ему известен и его "обы-

стр.80

 

чай" и природно-климатические условия, в которых содержится пасека. Трактат, таким образом, имеет форму письма, причем подразумевающего конкретного адресата.

Сочинение "О пчелах" интересно важностью места, которое занимает в нем опытное начало, многочисленными ссылками в качестве аргумента на результаты эксперимента. Где осуществлялась эта работа? где и кем был накоплен тот обширный практический опыт, который получил отражение в трактате Демидова? Таким местом мог быть один из принадлежащих П.А. садов, судя по времени создания текста - скорее всего, Московский. Но в двух описывающих этот сад каталогах о пасеке, и вообще о пчелах, не упоминается. Имеющиеся в нашем распоряжении источники не позволяют установить местоположение пасеки, опытная работа которой отражена на страницах трактата. Между тем определить его было бы крайне интересно уже потому, что, как считается, первое в мире опытное учреждение по пчеловодству - Измайловская пасека в Москве - была открыта только в 1865 году [214, с. 134]. Трактат П.А. Демидова отражает достижения неизвестной нам частной пасеки, занимавшейся опытной работой в сфере пчеловодства более чем за столетие до Измайловской.

Через два десятилетия, в самом конце жизненного пути, вышло в свет главное сочинение П.А. Демидова - "Каталог растениям по алфавиту, собранным из четырех частей света, с показанием ботанических характеров, находящимся в Москве в саду действительнаго статскаго советника Прокофья Демидова". Оно было напечатано в Москве, у содержателя типографии Ф. Гиппиуса, в 1786 году. Содержание этой книги, являющейся перечнем растений Московского сада Демидова, будет охарактеризовано ниже, в связи с рассказом о самом саде.

Хотя имя автора на титульном листе издания отсутствует, о принадлежности его П.А. Демидову говорит подпись под предваряющим текст посвящением Екатерине II. Встречающиеся попытки поставить это издание в непосредственную зависимость от каталога той же коллекции, созданного и опубликованного за пять лет до того П.С. Палласом (В.С. Сопиков, например, прямо приписывал авторство последнему и второго каталога (12)), представляются малооправданными. То, что в обоих случаях составителями использована система К. Линнея, свидетельствует прежде всего о признании, которое к этому времени она получила. Слишком многое отличает каталоги 1781 и 1786 годов. Принцип группировки у Демидова алфавитный, у Палласа - по классам; в демидовский включены не только виды (как у Палласа), но и садовые формы (сорта); названия у Демидова представлены по-

стр.81

 

линоминалами, у Палласа они бинарные. Похоже, каталог Московского сада, составленный петербургским академиком, очень скоро перестал удовлетворять владельца уникального собрания. И, судя по тому, что он был не только дополнен, но и радикально переработан, создание нового каталога было вызвано не только тем, что старый уже не отражал всего богатства непрерывно прираставшей ботанической коллекции.

К приложении к демидовскому каталогу опубликована небольшая статья, названная "Способ как семена ростить" [67, с. 466,468]. Органично связанная с каталогом, она представляет и самостоятельный интерес. Еще Паллас, рассказывая о московском саде Демидова, отметил обративший на себя его внимание способ подготовки семян к высадке, который заключался в их проращивании под слоем влажного мха [206, с. XXV]. Подробный рассказ об этом способе и содержит названная работа. По утверждению автора, предлагаемый им метод позволяет проращивать семена даже десятилетней давности. Помимо его описания, статья содержит советы относительно выращивания кактусов.

Эта статья - наглядное свидетельство той большой экспериментальной работы, которая велась в демидовских садах. Ее объем позволяет представить следующий единичный, но показательный факт: только в 1780 г. в Московском саду было высажено около 2000 разновидностей семян; в связи с холодной весной значительная их часть погибла [56, № 25].

 

Собирание естественнонаучных коллекций - одна из важных форм научной работы и, одновременно, деятельность, подготавливающая почву для реализации других ее форм. Ее особенностью является то, что коллекционированием могут заниматься и любители - эта работа не требует научной подготовки столь же основательной, как, допустим, теоретические исследования.

Начиная с коллекционировавшего минералы Акинфия, многие Демидовы, жившие в XVIII - начале XIX века, отдали дань собиранию научных коллекций. Не был исключением и П.А. Демидов. Наибольшую ценность представляли коллекции живых растений в его садах.

Первый сад, к созданию которого причастен Прокофий Демидов - Соликамский. В 1780 г. его посетил И.И. Лепехин, поместивший в 3-ей части "Дневных записок путешествия по разным провинциям Российского государства" сведения о нем с приведением списка растений, здесь находившихся [173, с. 15,47].

стр.82

 

В известной нам литературе данные об этом саде настолько противоречивы, что не позволяют четко разделить роль и характер участия в его создании и последующей истории братьев Прокофия и Григория Демидовых (13). Этот вопрос требует дополнительного специального изучения. Нам более вероятным представляется, что главную роль в его создании играл постоянно живший в Соликамске Григорий (поэтому в главе о нем мы еще вернемся к этому саду). Но и старший брат Соликамским садом, видимо, занимался - иначе, после смерти Г.Н., имя все более "прираставшего" к Москве Прокофия не связывали бы с далеким от столицы садом так настойчиво.

Следующий сад - Тульский. О нем известно еще меньше, чем о Соликамском.

Упоминается, что Прокофий, собирая в 40-х гг. экзотические растения, пользовался отводками и семенами из ботанического сада села Красного [146, с. 151-153]. Поскольку жил он в эти годы в Туле, новая коллекция могла собираться только здесь. Кроме Соликамского сада источником пополнения сада Тульского были обмены с другими ботаниками и собственная собирательская деятельность. Сохранились несколько писем, которыми Демидов обменивался из Тулы с академиком И. Амманом. В письме последнего от 9 апреля 1741 г. сообщается о посылке Демидову "преизрядно редких растений", в частности, мимозы. В обмен на экзоты Демидов обещал высылать Амману, начиная с осени, семена дикорастущих видов, представленные в окрестностях Тулы [139, с. 97] - естественно предположить, что образцы местной флоры в какой-то мере были представлены и в его собственном Тульской саду.

Садов у Демидовых в Туле было по меньшей мере два. Один, судя по плану города приблизительно 1740 года [16], находился в южной части главной городской усадьбы Демидовых (в Оружейной слободе). Судьба его неизвестна.

Остатки второго упоминаются в документах конца 1770-х годов: в Экономических примечаниях к генеральному межеванию (1777) и в описи к тому времени (1779) давно бездействовавшего Тульского завода Демидовых, при котором этот сад и находился. Он был нерегулярным, "плодовитым" (яблони, сливы) [13, л. 18], с высившимися между деревьями тремя кедрами [271, с. 59]. Существование здесь этих представителей урало-сибирской флоры, является, заметим, прямым свидетельством проводившихся кем-то из хозяев сада опытов по интродукции растений. По разделу наследства между сыновьями Акинфия Демидова Тульский завод с прилегающими землями (включая сад) достались среднему из сыновей, Григорию, и оставались в собственности этой линии ро-

стр.83

 

да до продажи завода казне в 1779 году. Но до смерти Акинфия и даже в первые годы после нее, пока еще не определилась окончательная схема раздела имущества, Прокофий вполне мог жить не в Оружейной слободе, а в заводском доме, тем более - мог работать в здешнем саду. О том, что в 1738 г. дом при заводе был в жилом состоянии, и Прокофий в нем по крайней мере появлялся, свидетельствуют документы [266, с. 269,270].

Недостаток сведений о Соликамском и особенно о Тульском садах с лихвой восполняется информацией о саде Московском. Последний, кроме исключительной ценности своей коллекции, интересен еще и тем, что явился первым частным ботаническим садом Москвы [173, с. 46]. Москва второй половины XVIII века была зеленым городом, садов в ней было много, но создавались они, как правило, либо для пользы ("плодовитые" сады), либо для красоты. Число "произрастаний" в саду городской усадьбы брата Никиты Акинфиевича приближалось к величине коллекции, собранной Прокофием. Но ни младший брат, ни другие москвичи обычно не называли свои сады ботаническими и не издавали их печатных каталогов. Прокофий ясно осознавал отличие своего сада от прочих. "Жалею, - писал он в 1780 году, - что здесь нет ботанического сада: я бы уделил; ... а другой, кроме короны, пожалеет" [56, № 25]. Как видим, оставаясь владельцем единственного в старой столице ботанического сада, Прокофий был готов содействовать появлению новых.

Краткий очерк истории и описание структуры сада, перечисление построек, располагавшихся на его территории, содержится в предисловии к каталогу, составленному П.С. Палласом. Подробные сведения о растениях, здесь находившихся, дает этот же каталог, а также второй, подготовленный и изданный пять лет спустя самим владельцем.

Как уже говорилось, московский дом и сад при нем были заложены П.А. Демидовым около 1756 года. В качестве места для строительства были избран находившийся на краю города участок по Калужской дороге, образованный соединением владений, принадлежавших ранее кн. Д.Ф. Репниной и детям гр. Ф.И. Соймонова [146, с. 151-153]. Отсюда, с высокого берега Москвы реки, открывался прекрасный вид на луга, рощи, Девичий монастырь и саму Москву. К концу 1780-х гг. площадь под селением на этой демидовской усадьбе составляла 10 дес. 320 кв. саж. [240, т. 2, с. 285].

Но для устройства сада природный профиль берега был неудобен. В течение двух лет 700 человек занимались работами по его вертикальной планировке, перемещая землю и формируя террасы, что позволило, в конечном счете, придать участку, по вы-

стр.84

 

 ражению Палласа, "правильную фигуру амфитеатра" [206, с. XV]. Его образовывали пять уступов разной ширины и высоты, но неизменной длины - 95 саженей (202 м). Площадки соединяли "сходы" - лестницы с железными плитами.

Ко времени, когда в саду работал Паллас, участок имел следующую планировку и застройку.

Верхнюю террасу занимал двор с "преогромным" (Паллас) каменным жилым домом. Его садовый фасад изображен на вкле-

стр.85

 

енной в первый каталог гравюре. Дом трехэтажный, на низком цоколе, с 11 окнами по фасаду в каждом этаже, решетками вдоль балкона и крыши, с лестницей парадного входа по центральной оси.

Красивая металлическая решетка отделяла двор от сада. Заложенный первоначально как плодовый, позднее он был перепрофилирован: определен "для одной ботаники". Первая садовая терраса имела ширину всего около 10 саженей (21 м). С правой стороны на ней размещались гряды для луковиц и "как бы зверинец для кроликов, кои здесь и зиму сносят на открытом воздухе". Слева находились обращенные к югу каменные стены для защиты от непогоды особо нежных плодовых дерев [206, с. XVII] и парник для ананасов (14).

Сход из 17 ступеней вел на следующую площадку шириной чуть больше 10 саженей. Здесь размещались гряды с однолетними ("годовыми") и многолетними ("переннисами" (15)) растениями, в том числе кустарниками. Помимо находившихся в грунте, часть содержалась в горшках. В левой части каменная стена отделяла плодовые деревья. Справа параллельно друг другу стояли две кирпичные оранжереи, длиной каждая 40 саженей (85 м). В одной выращивался виноград (16), назначение второй менялось в зависимости от сезона: зимой в ней содержались многолетние растения, весной ее использовали "для рощения семян" [206, с. XIX].

На третьей, более широкой, площадке, размещались три оранжереи, в том числе, одна для пальм и других деревьев и "сочных" растений из теплых стран. Зимние оранжереи находились также на четвертой площадке [206, с. XIX].

Самой обширной была пятая площадка, продолжавшаяся до берега реки. Помимо оранжерей здесь находились большой пруд и обсаженный деревьями птичник. Раньше в нем содержались редкие животные, выписанные из Англии и Голландии, на момент же описания - только "редкия иностранныя птицы из роду кур и уток" [206, с. XXI,XXIII].

Прокофий, кстати, был большим любителем птиц, особенно певчих. В своих письмах он вспоминает о них чаще, чем о многих знакомых. "Мои птички хуже твоих поют", - признается он М.И. Хозикову в письме 14 февраля 1773 г. Другое послание, от 1 июля 1779 г., заканчивается сообщением: "У меня перелиняли соловьи и едва запели, только не громко. Малиновки, жаворонки поют...". В письме от 17 февраля 1780: "Да за выбор канареею приношу многую благодарность, которыя получены. Дорогою свалилась одна; поют". Из весенних (письмо от 25 мая) новостей того же года: "Соловьи, малиновки, пеночки линять начали и

стр.86

 

твоему (Хозикова. - И.Ю.) здравью кланяются" [56, № 1, 15, 23, 25]. Число подобных примеров можно умножить.

В этим интересе Прокофия к птицам, возможно, проявляются вкусы и предпочтения, сформировавшиеся еще в детстве, в тульский период его жизни. Певчие птицы были одним из любимейших развлечений тулян XVIII века. В состав созданной в конце столетия "Истории города Тулы мещанина Абрама Булыгина о чудных его на свете похождениях, об охотах, веселостях и об работах" входит "Толкование о чижиной охоте" - увлеченный рассказ и одновременно оригинальная инструкция птицеловам [265, с. 92-104]. Последние на охоты в тульские леса приезжали даже из столиц (17).

Качество ботанического сада определяет в конечном счете не общая его площадь, не характер, число и размеры построек на нем, и даже не площадь защищенного грунта. В конечном счете он определяется качеством и состоянием сохраняющейся в нем ботанической коллекции - числом, а также редкостью и полнотой растений, в нем произрастающих. В сущности именно это подразумевал Паллас, когда перечень того, что в Московском саду "особливого удивления достойно", начинал с указания на уникальное, "по числу и по редкости, собрание иностранных дерев, ежегодно с великим иждевением умножаемое" [206, с. XIX].

Наиболее раннее известное нам известие о количестве растений в ботаническом саду П.А. Демидова относится к 1780 году. В письме Хозикову от 25 мая Демидов сообщает, что "перенисов и деревьев" в нем "тысячи с три" [56, № 25].

Детальное представление о числе и характере "произрастаний", собранных в Московском саду, можно составить на основании упоминавшихся выше двух каталогов этого сада - палласовского (1781) и демидовского (1786). Заметим, кстати, что к идее публикации первого в параллельном переводе на латинский и русский языки причастен, возможно, сам Демидов. В письме М.И. Хозикову от 8 апреля 1779 г. по поводу прочитанной им книги он высказывает сожаление о том, что "в оной несколько есть писаны Латинскими литерами. Хорошо, кто учен; а болван и не прочтет. Хорошо бы и вторично приписали толкование Русское, то бы и простым людям было угоднее" [56, № 8]. При подобных его на данный предмет взглядах, Прокофий не мог, полагаем, не побеспокоиться о том, чтобы снять языковой барьер между книгой и читателями из числа не всегда в достаточной степени образованных российских любителей ботаники.

Согласно каталогу 1781 года, в Московском ботаническом саду П.А. Демидова находилось 2224 видов растений [206, с. 149]. Это число несколько меньше трех тысяч, которые год назад насчитал

стр.87

 

в своем саду Прокофий, но отличается от нее не настолько, чтобы требовать объяснения.

Данные, приведенные во втором каталоге, существенно иные [67, с. 462]. Последний номер, внесенный в его алфавитную часть - 4363. Но далее следует "Прибавление", в котором сообщается, что владельцу сада "вновь прислано из разных мест семян, которых в каталоге не написано, 665; да сибирских, американских, индийских плантов, которые еще цветов не принесли, с 2000". Приводятся цифры, характеризующие число других полученных и невнесенных в каталог луковиц, "плантов" и плодовых деревьев. В общей сложности, по этим подсчетам, "сверх каталогу" оказалось 3637 учетных единиц, что в сумме с ботаническими материалами, включенными в каталог, давало цифру, по мнению Демидова, реально оценивавшую величину собранной в саду коллекции на момент публикации каталога 1786 года: ровно 8000 штук [67, с. 463].

Причина столь значительного расхождения количественных данных двух источников лежит на поверхности, и сказанное о ней М.Н. Караваевым и А.И. Ефимовым представляется вполне убедительным [139, с. 100]. Паллас в свою публикацию включил только виды, тогда как Демидов, заинтересованный в том, чтобы представить свою коллекцию как можно более солидной, - еще и сорта. Нельзя, разумеется, сбрасывать со счетов и естественный рост его собрания, продолжавшийся и после завершения работы над каталогом 1781 года.

Оценка качества ботанических коллекций Прокофия Демидова, прежде всего коллекций его Московского сада, сегодня, когда от нее осталось только описание, связана с определенными трудностями. Косвенным образом ее характеризует известность, "цитируемость" научным сообществом - профессиональными ботаниками, ее видевшими и с ней работавшими. Для них, в общем, характерен устойчивый интерес к ней и высокая оценка ее качества. Демидовский сад для биолога той эпохи являлся одной из притягательных достопримечательностей Москвы, артефактом, который был на слуху.

Но внутри сферы этого внимания оценка Палласа - едва ли не самая важная. Порукой тому и общий высокий его авторитет (18), и то, что он был знаком с Московским садом основательнее многих. Хотя он, как мы помним, работал в демидовском саду на этапе, когда тот еще не достиг высшей точки своего развития, качество коллекции последнего оценено им очень высоко. "Сей сад, - пишет ученый, - не только не имеет себе подобного во всей России, но и со многими в других Государствах славными ботаническими садами сравнен быть может как редкостию, так и множеством содержащихся в оном растений" [206, с. XIII].

стр.88

 

Садовые работы у П.А. Демидова в 1780 г. выполняли четыре садовника - "они все то (три тысячи растений. - И.Ю.) берегут да поливают". По-видимому, здесь не учтены подсобные рабочие - посадить вчетвером семена "разностей" числом "без малого две тысячи" [56, № 25], не забывая при этом и о других сезонных садовых работах, довольно трудно.

На первом этапе истории ботанической коллекции П.А. Демидова важную роль сыграло включение в нее части материалов Соликамского сада: некоторые наиболее ценные растения из него Прокофий перевез в Москву после смерти брата (1761) [81, с. 38; 146, с. 151-153]. Но ими дело не ограничилось - быстрый рост нового сада был результатом упорной собирательской работы. "Из всего света получаю всякое разное растение и семена", - сообщал он в 1780 году М.И. Хозикову [56, № 25]. Источниками пополнения московской коллекции Демидова на всем протяжении ее истории являлись обмены с другими ботаниками. Тесные рабочие контакты связывали Прокофия и с представителями коммерческих фирм по продаже растений [146, с. 152-153].

Помимо ботанических коллекций в садах, следует помнить о редких растениях, находившихся в домах, принадлежавших Демидовым. У Прокофия Демидова их было несколько. Кроме описанного выше, в старой столице ему принадлежал еще один, на Басманной улице [236, с. 112] (19), в отношении которого упоминается об использовании в нем экзотических растений для украшения окон и лестницы [262, с. 357], Сходные сведения имеются и о тульском доме отца в Оружейной слободе Тулы, в котором Прокофий подолгу жил в 1730-х - 1740-х гг. [78, с. 88 доп.].

Кроме живых растений, ценные для ботанической науки коллекционные материалы представляли богатые гербарии П.А. Демидова, которые, естественно, во многом основывались на растениях из принадлежавших ему ботанических садов. Паллас отмечал, что все растения, произраставшие в Московском саду, ежегодно "с великими рачением и искусством" собирались и высушивались, как с целью пополнения хозяйского травника, "так и для снабдения оными охотников и любителей ботаники, в числе коих и я, по благосклонности сего достохвальнаго мужа, получил знатное собрание растений для травника" [206, с. XXVII]. О передаче через Хозикова ящика "с гербариею" упоминается в письме П.А. от 19 февраля 1779 г. [56, № 2].

Собранный П.А. Демидовым гербарий был подарен его наследниками в 1789 г. Московскому университету. К сожалению, он не сохранился - подобно большей части прочих научных коллекций, принадлежавших Демидовым, погиб в московском пожаре 1812 года. Но сохранились некоторые

стр.89

 

гербарные листы, из числа тех, что были подарены еще самим Прокофием. Выявлено, в частности, около 150 листов, переданных Палласу. В настоящее время они перемонтированы [139, с. 101]. Имеются данные о том, что составленный из растений демидовского сада гербарий, принадлежавший Палласу, поступил в не менее знаменитый ботанический сад более поздней поры - Горенский А.К. Разумовского [96, с. 203].

Предисловие, предваряющее каталог демидовского сада, П.С. Паллас завершает выражением надежды на долгую жизнь рукотворного чуда, созданного Демидовым: "остается только желать того, чтоб сей толиким иждивением заведенной сад пребыл вечно в своем совершенстве и красоте, в память сего знаменитаго любителя ботаники, и послужил бы к распространению ботаники в Российской империи" [206, с. XXIX]. Надежда не осуществилась: сад ненадолго пережил своего создателя. Спустя год вдова обратилась к императрице с просьбой о его передаче в ведение Московского университета. Согласие получено не было, поэтому только часть редких растений демидовского собрания поступила в университетский ботанический сад [146, с. 152-153]. Позднее некоторые из еще остававшихся здесь растений была перевезены в московский аптекарский огород [96, с. 203].

Вероятно, в 1788 году усадьба была продана Е.Н. и А.А. Вяземским, которые через пять лет перепродали ее гр. Ф.Г. Орлову, скупившему несколько окрестных усадеб и, по-видимому, перестроившему главный дом усадьбы Демидова. Проданный в 1832 г. Николаю I, он стал именоваться Александринским (20) дворцом [77, с. 95]. Работы в нем в 1833-1870 гг. вел архитектор Е.Д. Тюрин [240, т. 3, с. 211; 77, с. 108, 109]. Упомянутое объединение соседних усадеб (Л.А. Шаховского, Орловых, Д.В. Голицына) образовало замечательный садово-парковый массив, за которым в 1840-х гг. закрепилось название Нескучного сада [96, с. 203; 284, с. 410-425, 607]. Еще в начале XX века несколько сохранившихся в нем экземпляров сосны Веймутова могли напомнить о богатствах ботанического сада П.А. Демидова [96, с. 203] (21).

 

Заметим, что Прокофий Демидов собирал и выращивал не только растения. Не менее страстно составлялись им и другие естественнонаучные коллекции. Об их составе и ценности узнаем, в частности, из сведений об их дарениях.

стр.90

 

Осмысляя состояние русской науки и высшего образования в середине XVIII в., И.П. Кулакова замечает: "В русском обществе возникает небывалый интерес к проблемам воспитания и образования; появляется новый тип - тип организатора науки, профессионала, вынужденного обращаться к теоретическим проблемам организации науки и образования и одновременно сталкивающегося с сиюминутными практическими потребностями и трудностями повседневной жизни учебных заведений" [166, с. 5].

Даже если никак не связывать Демидовых с этим типом, больше того, если не замечать в них интереса к проблемам воспитания и образования и учитывать всю их деятельность в этой сфере исключительно по статье "благотворительность", налицо благотворительность, ориентированная вполне определенным образом - с учетом веяний, пронизывающих атмосферу эпохи. В отличие от представителей первых двух поколений рода не на строительство церквей жертвуют они средства - на образование и науку. Не на богоугодное (в узком смысле) дело - на филантропические цели, понимаемые как столь же богоугодные. И в этом они, конечно, дети своего века.

И все же: правомерно ли включать Прокофия Демидова в число "организаторов науки"? Если "да", то в чем именно заключалась эта его деятельность?

Сведения об организации и, добавим, финансировании П.А. Демидовым научной деятельности достаточно скупы. Есть только две области, два аспекта такой деятельности, которые можно считать серьезным исключением. Во-первых, большие усилия были им положены на создание и содержание являвшихся центрами научной работы ботанических садов, прежде всего самого крупного из них - Московского. Большие усилия и, заметим, огромные средства. В нашем распоряжении нет точных данных по Московскому саду П.А. Демидова, но есть по Горенскому А.К. Разумовского: тому он обходился по разным оценкам от 50 до 150 тысяч рублей в год [173, с. 47].

Связанной с немалыми затратами была и помощь развитию научного образования.

Благотворительность в адрес учреждений сферы науки и научного образования - одна их характерных черт совокупного образа социально-культурной деятельности Демидовых. "Фамилия Демидовых, - писал историограф Московского университета С.П. Шевырев, - не переставала благотворить Университету и русскому просвещению. Подобныя пожертвования были в их семейном духе, сделались благородными признаками их рода" [260,

стр.91

 

с. 117]. Складывает эта традиция как раз с поколения детей Акинфия Никитича.

Отношение Прокофия Демидова к основанному в 1755 г. Университету (по мнению И.П. Кулаковой, достаточно характерное для московского дворянства той поры [166, с. 21]) рисуют его слова из письма М.И. Хозикову, написанного, вероятно, 1 июля 1779 г.: "Слава Богу, хорошо. Жаль, что тесно" [56, № 15].

Помощь Университету со стороны П.А. Демидова состояла из денежных пожертвований и передачи разного рода научных коллекций.

Наиболее ранние сведения о денежных дарах относится к самому основанию Университета, когда "от тех г-д Демидовых" было "принято и в расход записано" 13 тысяч рублей. До февраля 1757 г. от них было получено еще 8 тысяч [260, с. 75]. Источник (опубликованное С.П. Шевыревым письмо кн. Хованского от 3 февраля 1757 г.) имена Демидовых не расшифровывает, но наиболее вероятными кандидатурами представляются наследники А.Н. Демидова, до 1757 года (когда завершился раздел) считавшиеся совместными владельцами отцовского имущества.

Еще 10 тысяч рублей П.А. Демидов пожертвовал Университету 11 января 1779 г. [260, с. 113]. Деньги были посланы им при письме на имя куратора И.И. Шувалова. Акция была оценена. В письме от 1 июля 1779 г. польщенный благотворитель сообщил Хозикову о состоявшемся в Университете 30 июня торжественном акте, на котором, в присутствии куратора, профессоров, студентов и приглашенных лиц, после благодарственной речи, обращенной к императрице, прозвучала "и мне речь от молодого студента" - текст этой речи он посылал при письме своему корреспонденту. Тронутый вниманием, Демидов продолжил благотворения: "прикупил домишко за 10 тысяч" и в тот же день "отослал". "Я еще оставил", признается он и как бы оправдывается: "а ведь это, право, надобно" [56, № 15]. В конечном счете вторая сумма была принята в денежном выражении, и, как и первая, положена в банк [260, с. 113]. Впоследствии на проценты с этих 20 тысяч содержались шесть недостаточных студентов.

Говоря о приобретении дома, Демидов пояснил, что сделал это "тех ради нуждов". Демидов подразумевал состояние университетских помещений, собственную оценку которым дал в том же письме в следующих словах (приводим цитированный абзац полностью): "Можно сказать, хоша на курячьих лапках куратор основал, да слава Богу, хорошо. Жаль, что тесно. Благородное общество для ученья отдают детей, и в тесноте обучаются" [56, № 15].

Если сравнить изображения, с одной стороны, первого, достаточно скромного, университетского здания на Красной площади,

стр.93

 

вскоре купленного в прибавление к нему главного дома бывшей усадьбы кн. П.И. Репнина (на Моховой) и, с другой стороны, имеющего совершенно иной масштаб гигантского комплекса Воспитательного дома (возведенного, заметим, в значительной степени на деньги П.А.), станут понятными и представления Демидова о том, каким должно быть подобное заведение, и сожаления о тесноте, и желание этому горю помочь. Но купленный (скорее, намеченный для покупки) дом не был принят - скорее всего потому, что не вписывался в стратегию развития Университета, какой ее представлял куратор.

Сумма, фактически переданная Демидовым Университету, оказалась скромнее, чем могла бы быть. По данным цитировавшегося "Перечня пожертвований, сделанных родом Демидовых государству и общественным учреждениям" (1841) на Университет Прокофием были пожертвованы названные выше 20 тыс. руб. серебром или 70 тыс. ассигнациями [258, с. 266] (22). Учитывая, что сумма пожертвований П.А. Демидова, по данным того же "Перечня", достигла 4 млн. 282 тыс. руб. асс. [258, с. 266], 70 тысяч, пожертвованные им Университету и составляющие всего 1.6 % от общей суммы, выглядят весьма скромно.

Сумма действительно могла бы быть большей. Имя Прокофия находится в связи с нереализованным проектом переноса Университета на Воробьевы горы. По некоторым данным (которые К.Д. Головщиков осторожно называет "преданием" [109, с. 110]), это место для нового здания было предложено именно П.А. Демидовым, который был готов выделить на само строительство полтора миллиона рублей. Но оно, якобы, не понравилось императрице, вследствие чего идея Демидова была реализована только в XX веке и без участия его капиталов.

Впрочем, покровительство Демидова Университету финансовой помощью не исчерпывалось. Уже упоминалось о передаче наследниками Акинфия Демидова, включая, Прокофия, в дар Университету минералогического кабинета, содержавшего около шести тысяч образцов [109, с. 51-52; 165, с. 62]. (Заметим, что другие факты кооперации Демидовых при проведении благотворительных акций нам неизвестны.) (23). Первоначально специального помещения для хранения и экспонирования естественно-исторических коллекций, постепенно собиравшихся в Университете, не было, и их размещали в университетской библиотеке. В 1791 г. хранилищем этих коллекций стал Кабинет натуральной истории (фактически - первый научный музей Москвы), получивший специальное помещение в университетском здании на Моховой. К сожалению, большая часть экспонатов этого со вре-

стр.94

 

менем ставшего лучшим в Европе собрания погибла в московском пожаре 1812 г. [165, с. 62, 63].

Высказанная в одном из писем (от 25 мая 1780 г.) готовность П.А. Демидова делиться редкими растениями ("я бы уделил, потому что из всего света получаю всякое разное растение и семена" [56, № 25]) практических шагов не повлекла и университетских коллекций при его жизни не обогатила - соответствующего типа садов в Москве в то время просто не было. Лишь после смерти Демидова в Университет была передана значительная часть его библиотеки, некоторые из редких растений Московского сада и гербарий [146, с. 152-153; 139, с. 101].

Но в целом благотворительная деятельность П.А. в адрес Московского университета была высоко оценена еще при его жизни. Уже говорилось о речи в его честь, сказанной на торжественном собрании Университета 30 июня 1779 г. Также приветствовав речью, избрало его в свои члены и существовавшее при Университете Вольное российское собрание. Благодарная память о нем сохранилась на долгие годы. На вывешенных в нем в 1822 г. двух досках с именами благотворителей Университета в числе первых было помещено имя Прокофия Акинфиевича Демидова [109, с. 110].

Характер интересов и занятий предопределил появление в кругу общения П.А. Демидова деятелей науки.

Известно о переписке, которую еще живя в Туле Демидов поддерживал с одним из создателей академического ботанического сада (в Петербурге) И. Амманом. Уже упоминалось о его письме Демидову, в котором сообщается о посылке в Тулу редких растений. Возможно, эта посылка явилась ответом на присланные Демидовым образцы местной флоры - в письме от 18 марта 1740 г. он, во всяком случае, сообщил Амману о своей готовности, начиная с осени, высылать ему таковые [139, с. 97].

Знакомство П.А. Демидова с другим натуралистом - П.С. Палласом - сыграло решающую роль в увековечении памяти о его Московском ботаническом саде. Паллас впервые осмотрел его ("с великим удовольствием, но при том как бы мимоходом"), оказавшись в Москве "по случаю предпринятого" им "для физических наблюдений и примечания путешествия".

Некоторые авторы первое знакомство Палласа с демидовским садом относят к 1773 г. [139, с. 98; 125, с. 77]. Сам Паллас в предисловии к составленному им позднее каталогу растений Московского сада ограничился туманным указанием, что оно состоялось "за несколько лет пред сим". Местопребывание Палласа в 1773 году едва ли не поденно восстанавливается из его "Путешествия по разным провинциям Российского государства". Этот год он провел в поездках по Западной

стр.95

 

Сибири, Южному Уралу, Поволжью (24). Посещение Москвы и Демидова в ней в эти маршруты не вписывается.

Тем не менее, знакомство состоялось и, опираясь на общие научные интересы, закрепилось. П.А. Демидов присылал Палласу редкие семена. Так, в 1778 г. им было отправлено их из Москвы по одним данным 400 [172b, с. 649], по другим - около 500 [146, с. 152-153]. 4 мая 1778 г. Паллас передал эти семена И.И. Лепехину для использования в Ботаническом саду Академии [172b, с. 649]. Уже упоминалось о подаренном Палласу гербарии.

В конце лета 1781 г. (25), будучи в Москве, Паллас почти месяц жил в доме у П.А. Демидова, на этот раз познакомившись с садом гостеприимного хозяина весьма обстоятельно. "Дабы удовольствовать желание господина онаго сада, а при том собственное свое любопытство", он начал сочинять его (сада) описание [206, с. XI, XIII]. Во вводном к нему разделе ("предуведомлении") Паллас по нескольку раз называет Демидова "почтеннейшим господином", "достохвальным мужем" и "знаменитым любителем ботаники" [206, с. XI, XXVII, XXIX]. Одно из обнаруженных в демидовском саду растений, семена которого были присланы владельцу под названием "тетрагонии корнуты", Паллас переименовал в "демидовию тетрагоноидес" - "в память сему славнейшему в России любителю и распространителю ботанической науки, коему принадлежит и сей сад" [206, с. 151,157]. В приложении к каталогу он подробно описал это растение и приложил к описанию изображающую его гравюру [206, с. 151-157, таб. I].

Пока Паллас жил у П.А. Демидова, именно к нему пишет его (Прокофия) брат Никита (письмо от 12 августа 1781 г.), ища способ "господину Палласу Петру Симановичу доложить", как именно он намерен исполнить одну из просьб последнего [22, л. 101].

Возможно, Прокофий был знаком с ученым-агрономом А.Т. Болотовым - последний упоминает его в своих записках [39а, с. 680].

Из московских ученых, с которыми поддерживал связи Прокофий Демидов, можно назвать директора медицинского сада Т. Гарбера и ботаника Ф.Х. Стефана [146, с. 152-153]. Последний приехал в Россию в 1782 г. и в 1786 г. был назначен профессором химии и ботаники в Московскую медицинскую школу. В последствии (в конце 1790-х - начале 1800-х гг.) он много занимался Аптекарским садом (за Сухаревой заставой) и заведывал в будущем не менее знаменитым, чем демидовский, Горенским ботаническим садом А.К. Разумовского [130, с. 265]. Стефан - еще одна ниточка, связывающая два замечательных частных ботанических сада России этой эпохи.

стр.96

 

Демидов поддерживал контакты и с зарубежными садоводами. В письме М.И. Хозикову от 3 августа 1783 г. он сообщает о получении от Туена (А. Туина) из Франции черенков яблонь и груш: завернутые в мох, они благополучно перенесли пятимесячное путешествие [56, № 32]. Упомянем также Жакина (вероятно, Н. Жакера, директора Венского ботанического сада [146, с. 152-153]), приславший Прокофию семена "противнаго вкусу" растения "американской породы" - того, которое Палласом в честь П.А. было названо "демидовией" [206, с. 151].

Иными взаимными интересами были обусловлены связи П.А. Демидова с известным историком и археографом Г.Ф. Миллером. В литературе высказано предположение, что тот посетил Демидова "во время своих путешествий по Сибири и Уралу" [213, с. 375], но прямых или хотя бы косвенных аргументов, подтверждающих догадку, не приводится. Впрочем, даже если в период миллеровского путешествия (1730-е - начало 1740-х гг.) они познакомиться не успели, судьба должна была свести их в Воспитательном доме, на должность главного надзирателя которого (с оставлением при Академии) Миллер был назначен 1 января 1765 г. Он прибыл в Москву уже в марте этого года и вступил здесь в дела [129, с. 13,15], но довольно скоро отошел от них. В конце 1765 г. ему было предложено место начальника Архива Коллегии иностранных дел [73, с. 290], и в конце первого года пребывания в Москве он был назначен членом этой коллегии при Московском ее архиве [129, с. 15]. Миллера П.А. Демидов не мог не заинтересовать - и не только в силу служебных обязанностей по "новой странной профессии" (выражение С.С. Илизарова), но и как историографа, взявшегося писать историю первых лет Воспитательного дома (26) [129, с. 15].

Еще одна ниточка, протянувшаяся между Миллером и Демидовым, возникла благодаря сохранявшейся у П.А. Демидова, в силу происхождения, связи с народной культурой. Маска неученого простака позволяла ему эту связь не скрывать - как результат, для Миллера он оказался одним из каналов, через которые ученый мог приобщиться к исторической информации, сохранявшейся в социокультурной памяти этноса. В 1768 г. Демидов отправил Миллеру текст исторической песни об Иване Грозном "Никите Романовичу дано село Преображенское". В сопровождавшем его письме он сообщил, что "достал" ее от "сибирских людей", "понеже туды (в Сибирь. - И.Ю.) всех разумных дураков посылают, которые прошедшую историю поют по голосу" [213, с. 373, 376, 385]. Что предшествовало посылке песни, какова была роль Миллера (если она вообще была) в появлении у Демидо-

стр.97

 

ва знаменитого впоследствии фольклорного "Сборника Кирши Данилова " (куда вошла и названная песня) - доподлинно неизвестно. А.М. Лободой (1896) высказывалось мнение, что инициатором сбора песен, составивших сборник, явился именно Миллер, снабдивший Демидова необходимой для этого инструкцией - но современным исследователям эта концепция представляется "увлекательной", но увы, зиждящейся "на очень зыбких доказательствах" [213, с. 376].

Безусловно, очень интересным было бы прояснить роль самого Демидова в судьбе уникального Сборника. Сведения о его в ней участии исходят от редактора первого издания (1804) А.Ф. Якубовича, его "собирателем" назвавшего "известного по своей странной жизни" П.А. Демидова. Что понимать под "собирателем" - неясно. Б.Н. Путилов, например, ограничивает вклад Демидова (сугубо, разумеется, предположительно) приобретением им рукописи или заказом копии [213, с. 376-377]. Но в его безусловной причастности к начальной истории памятника убеждает уже тот факт, что к первому точно известному владельцу рукописи Сборника Ф.П. Ключареву он попал от Н.М. Хозикова [213, с. 375] - сына многократно упоминавшегося Марка Ивановича. А.А. Горелов напоминает, что последний посылал Демидову разного рода "сказки", и полагает, что одно из наиболее перспективных направлений исследований истории Сборника - поиск новых сведений об окружении Прокофия Демидова [110, с. 168-169].

Научные связи П.А. Демидова осуществлялись и через научные общества. Он был причастен к нескольким. В 1782 г. на пожертвования его, а также П.А. Татищева, кн. А.А. Черкасского, кн. Н.Н. Трубецкого, И.Г. Шварца и других лиц, в присутствии московского главнокомандующего гр. З.Г. Чернышева и митрополита Платона, состоялся акт торжественного открытия Дружеского ученого общества [192, с. 228, 229; 131, с. 125].

 

От науки и научного образования обратимся к технике, техническим наукам и изобретательству.

П.А. Демидов большую часть своей 76-летней жизни числился заводчиком - только последние 14 лет ее прошли вне забот о железных заводах.

В одной из предыдущих книг мы уже пытались рассеять сложившееся представление о Прокофии, как о человеке, избегавшем техники и бежавшем от связанной с ее использованием деятельности [266, с. 132,133,312,313]. Но, хотя сегодня сведения о его занятиях в этой сфере несколько пополнились (промышленным хозяйством Прокофий все-таки занимался), по-прежнему нет никаких осно-

стр.98

 

ваний даже сравнивать его в этом отношении с братом Никитой. Возможно, открытия еще предстоят, но на сегодняшний день нет сколько-нибудь достойных внимания данных ни об изобретательской деятельности Прокофия, ни об организации и финансировании им работ в области техники и технологии, ни об участии в развитии технического образования. Многолетний конфликт с отцом, по-видимому, до такой степени негативно маркировал в нем все техническое, что начисто "забил" в нем традиционный для Демидовых интерес к этой сфере (что не исключало работу в ней по необходимости).

Прокофий Демидов не только во-первых, но и во-вторых, в-третьих - не техник, он ботаник, садовник.

 

Но и садовник садовнику рознь. Кто он - ученый или дилетант-любитель, естествоиспытатель или коллекционер творений живой природы, в меру (но не "чрезмерно") просвещенный? Или причудливая смесь того и другого?3

Не имея достаточных данных для самостоятельного заключения по данному вопросу, естественно обратиться к оценкам и мнениям современных ему ученых. Среди них были фигуры, к мнению которых нельзя не прислушаться. Но приведенные выше их высказывания о Прокофии Демидове с трудом согласуются друг с другом. "Знаменитый любитель ботаники" и "распространитель ботанической науки" в оценке Палласа - у Болотова только "проказа". И правы, насколько можно судить по фактическому материалу, оба. И все же, ища ответ на поставленный выше вопрос, более обоснованно присоединиться к оценке Палласа. И не потому, что в качестве специалиста он более для нас авторитетен - авторитетен и Болотов. Важно, что первый, в отличие от второго, имел возможность познакомиться с Демидовым-ботаником и с результатами его научной работы (главным из которых являлся Московский сад) - познакомиться не только воочию, но и самым детальным образом. Болотов, насколько нам известно, такой возможности не имел. Не удивительно, что в формировании его мнения о Прокофии Демидове определяющую роль играла молва, слухи. А молве до ботаники дела не было. Не то, что до лошадей в очках или катания верхом на должнике по комнатам.

Заметим, что демидовские чудачества некоторыми воспринимались как признак низости происхождения и связанной с этим нравственной низости личности. По своей резкости особенно выразительна характеристика, данная Прокофию М.М. Щербатовым (27) в известном памфлете "О повреждении нравов в России". Для последнего П.А. - развратный хам, откупающийся от на-

стр.99

 

казания за проступки против благопристойности неуместно щедрой в нормальном обществе благотворительностью, которая, к тому же, наносит ущерб его наследникам. Осудив практику "чины за деньги продавать", историк приводит пример: "Прокофей Демидов, привоженный на висилицу за пашквили, бывший под следствием за битье в доме своем секретаря Юстиц-коллегии, делавший беспрестанно наглости и проказы, противные всякому благоучрежденному правлению, за то, что, с обидою детей своих, давал деньги в сиропитательный дом, чин генерал-маеорской получил, а за дание пяти тысяч в пользу народных школ учинено ему всенародно объявленное чрез газеты благодарение (28). Якобы государь не мог полезных учрежденей завести, без принимания денег от развратных людей, и якобы деньгами могли искупиться развратные нравы!" [202, с. 126].

Итак, в образе П.А. Демидова, каким он сложился в глазах современников, доминировали, уживаясь, две черты: чудачество и шутовство, с одной стороны, щедрая благотворительность, с другой. Его увлечение естественными науками, созданный благодаря этому уникальный сад рассматривались большинством тех, кто о них знал, как причуда богатого человека - не более [97, с. 178]. Научные лавры доставались исключительно профессиональным ученым (Стеллер, Паллас), в них работавшим. А со смертью Прокофия, с исчезновением садов, с превращением в библиографическую редкость их описаний о Демидове-натуралисте забыли совсем. Остались исторические анекдоты и рисуемый ими образ чудаковатого богача-благотворителя.

С приходом этой эпохи писать портрет П.А. Демидова стали по анекдотам. Из созданной на их основе литературы упомянем посвященные ему страницы в книгах М.И. Пыляева "Замечательные чудаки и оригиналы", Е.П. Карновича "Замечательные богатства частных лиц в России", В.В. Огаркова "Демидовы: Их жизнь и деятельность", а также очерк С.Н. Шубинского "Русский чудак XVIII столетия (1710-1786)". Все перечисленное - научно-популярные сочинения, созданные, в основном, на основе предшествующей историографии с использованием немногочисленных опубликованных источников. Впрочем, поскольку некоторые из авторов занимались еще и научными исследованиями, некоторые из их книг поднимаются над средним уровнем популярных работ. Но обратим внимание на приведенные заголовки: богатство и чудаковатость - вот координаты, в которых интерпретируется образ Прокофия Демидова.

Чудачество - черта штучная, и, как всякое маргинальное поведение, чрезвычайно интересная для постижения социокультурной специфики эпохи. Напомним слова А.С. Пушкина, находив-

стр.100

 

шего в "странностях" уездных барышень "существенные достоинства", "из коих главное: особенность характера, самобытность (individualite), без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия" [289, с. 110-111]. Но глубоким исследованием этого феномена на демидовском материале историография темы не пополнилась. Показательно, что в отличающейся основательностью охвата опубликованного к тому времени материала и привлечением некоторых новых источников работе К.Д. Головщикова "Род дворян Демидовых" материал о чудачествах П.А. Демидова (составляющий около половины посвященного ему очерка) сводится к пересказу анекдотов в сопровождении комментирующих некоторые их реалии цитат из документов.

И все же, дореволюционная историография выработала, в общем, достаточно взвешенный взгляд на Прокофия Демидова - сформировала точку зрения, в которой крайности принятия или отвержения (по факту и духу) сообщаемого историческими анекдотами сменились их трезвой оценкой как культурного факта. Психологический портрет П.А. был реконструирован в основном верно (обратим в этой связи внимание на краткий, но выразительный эскиз П.И. Бартенева, предпосланный публикации в "Русском архиве" писем П.А. [56]). Общим недостатком этих работ было то, что в них, как правило, отсутствовала оценка Демидова-ученого.

Историки науки вспоминали о П.А. Демидове нечасто. Один из редких примеров внимания к нему - несколько упоминаний в написанных в 1912-1914 гг. "Очерках по истории естествознания в России в XVIII столетии" В.И. Вернадского. Характеризуя отношение общества к науке в середине этого столетия, он отмечает, что "среди нарождавшегося, затронутого культурой, иногда и вполне образованного барства немногие из этого поколения интересовались вопросами, связанными с точным знанием или естествознанием". Указав, что "большей частью это был интерес дилетанта или любителя природы, садоводства и т.д.", он называет, в качестве примера, два имени: кн. А.Д. Кантемира и П.А. Демидова, на последнем из которых специально останавливается. Он отмечает, что увлечение ботаникой Демидов пронес через всю жизнь, говорит о его прекрасных садах в Соликамске и Москве, называет имена тех, кто занимался в них научной работой и их описывал, обращает внимание на непонимание его интересов обществом. Общая оценка не только благожелательная, но и приподымающая П.А. над окружением: "по-видимому, это был один из пионеров натуралистов-любителей из среды образованного русского общества" [97, с. 178].

стр.101

 

В дальнейшем, несмотря на некоторое расширение круга источников, введенных в научный оборот, принципиально новых по результатов "прорывов" к П.А. Демидову и интересующей нас сфере его деятельности не произошло.

Демидовскому ботаническому саду в Москве был посвящен специальный раздел в работе С.Ю. Липшица, опубликованной в составе изданных в 1947 г. "Очерков по истории русской ботаники". В нем подчеркнуто, что он был первым частным ботаническим садом в Москве и отмечается важная роль, которую он, а после него сад А.К. Разумовского, сыграли в развитии в России систематики и флористики. Указано на "интересную селекционную работу", которая велась в саду у Демидова, о составлении ценных гербариев. Опираясь на печатные каталоги, автор кратко рассказывает о создании сада и его составе. Упоминается также о саде в Соликамске, принадлежавшем, по мнению автора, тому же Прокофию. В отношении истории демидовского рода и места в ней П.А. Демидова представления довольно смутные: Прокофий ("крупный капиталист и меценат, ... одновременно страстный любитель ботаники") ошибочно назван "родоначальником знаменитой фамилии" [173, с. 15, 46, 47].

У историков, занимавшихся социально-экономической проблематикой, большого интереса личность Прокофия не вызывала. В том числе, у Б.Б. Кафенгауза, одного из самых серьезных отечественных исследователей, занимавшихся историей рода Демидовых в XX веке. В своей известной монографии 1949 года, в главе об организации заводского хозяйства Демидовых во второй половине XVIII века, он уделил ему только один абзац. В нем читателю был предъявлен стандартный набор компонентов, образующих сложившийся еще в предыдущем столетии плакатный образ Прокофия: богатство (иллюстрированное цитатой из С.Н. Шубинского), чудачества, пожертвования. Впрочем, невнимание автора к Прокофию Демидову в вину ему не поставишь, оно вполне объяснимо. Его книга не о Демидовых, а об их хозяйстве. Между тем, как заводчик Прокофий ничем особенным, по Кафенгаузу, не прославился, кроме того, разве, что продал свои заводы. Характерно, что, говоря о Нескучном саде, Кафенгауз посчитал уместным упомянуть только одну связанную с его историей конкретную деталь: численность работников, занимавшихся вертикальной планировкой предназначенного для него участка [144]. Не баловали вниманием Прокофия (в сравнении с иными Демидовыми) и другие крупные исследователи истории русской промышленности XVIII в. - П.Г. Любомиров, С.Г. Струмилин, Н.И. Павленко и др.

На этом фоне выделяется работа М.Н. Караваева и А.И. Ефимова, посвященная Прокофию Демидову-натуралисту

стр.102

 

(1983) - не только напоминающая известное, но подзабытое, но и публикующая некоторые новые материалы, в частности, о судьбе гербариев П.А. Принадлежность Прокофия Демидова к истории науки сомнения у авторов не вызывает.

В конце столетия о Прокофии вспоминают все чаще, но главный нерв интереса к нему остается все тем же: богатство, чудачества, благотворительность. Показателен всплеск интереса к старым популярным работам - переизданы Карнович, Пыляев, Огарков, Шубинский [140; 216; 215; 200; 262]. Характерно, что даже в таком отличающимся новизной подходов и оценок издании, как 1-ая книга "Демидовского временника" (Екатеринбург, 1994), число страниц, на которых упомянут Прокофий Демидов, в три с половиной раза меньше, чем число страниц с упоминанием о его младшем брате Никите.

Прокофий Демидов - историческая фигура, которая еще ждет внимательного и беспристрастного взгляда историка и культуролога. Ждет введения в научный оборот сохранившихся в архивах обширных массивов документальных источников, ждет открытий в музейных собраниях. Только тогда объективное и всестороннее освещение получит его деятельность в сфере науки, тогда его личность займет свое место в ее истории.

Эта глава - попытка напомнить некоторые результаты работы, уже проведенной историками, и наметить основные направления для работы последующей.

стр.103